из дненика. Ещё о реальности.

Я продолжаю читать книгу Яцино. И начинаю понимать, что произошло за последние лет сорок.  Это именно утрата реальности - в её вещности, непосредственности.  Когда, предположим, богатство – это недвижимость, это толстый комод, это скупаемые дома    («Ионыч»), это счёт в банке (надёжном), и т.п. Это вещи, который можно купить – и которые служат не один год, это деньги, которые можно копить, и репутация фирмы.    И деньги зарабатывают не столько для того, чтобы их тратить, сколько для того, чтобы тебя уважали. Обыватель в прежнем смысле слова – был человек этой вещной цивилизации.  Сегодняшний же потребитель - потребляет не вещи, а символы.  Главное, что произошло – действительность из предметной превратилась в символическую.  Конечно, символизм присутствовал всегда – и, однако же, прежде машина была средством передвижения, а теперь  она застревает в пробках, и важнее всего именно её «марка», а не она сама по себе.  Символическая функция вещи, ярлык, знак – важнее самой вещи, они, так сказать, вытесняют ей вещественность и функциональность, Так что можно себе представить абсурдную ситуацию, когда вещи не функциональны, они мешают жить, они загромоздили жизненное пространство, но их продолжают покупать.  Написать бы такой рассказик. - К чему тебе эти жуткие коробки разных размеров? – А у Петрова их больше!    

Прежде деньги копили, и их эквивалентом было золото,   так что, можно сказать, именно деньги были реальностью самой фундаментальной,  и к тому же универсальной, лежащей в основе буржуазной цивилизации. Но и с деньгами что-то произошло -   они перестали быть надёжными, они стали в известном смысле, фальшивыми,  их не зарабатывают честным трудом, они результат всякого рода спекуляций, они виртуальны, условны. Их нельзя копить – ибо вся  экономика является фальшивой, «надутой» несуществующими деньгами, их нужно тратить. Их можно взять в кредит, а кредит потом не вернуть. И можно быть богатым, живя в кредит.  Мошенничество, надувательство – как бы легализуется, руша прежнюю шкалу нравственных ценностей.  И вся жизнь превращается в своего рода надувательство. Всё дело лишь  в том, кого надуют: тебя, или ты будешь надувать других, с успехом «делая вид», что ты тот, за кого себя выдаёшь.

В сущности, не просто обилие товаров и навязчивая реклама, а необходимость тратить деньги – создаёт потребительскую цивилизацию.  Пуританская буржуазность была  накоплением денег и добродетелей,  - с расчётом, что это зачтётся на том свете.  Словом, в основе всей этой грандиозной машины цивилизации лежал определённый род веры. Сегодня  же эта вера (в разум, в спасение посредством труда, и т.п.) – рухнула.   Всё-таки реальность сакрализовалась, и в ней  сакральными были деньги. А теперь мы понимаем, что они – дерьмо. Только жизнь в соответствии с принципами, в которые веришь -  может становиться реальностью. И духовное измерение есть измерение веры.

Только вера – не обязательно вера в Бога. И вообще в некий высший, фундаментальный принцип. Можно верить в человека (этого), можно верить морю, дереву, - уж они то не врут и не выдают себя за то, чем не являются. Словом, верить в реальность мира – которую нужно вернуть себе – а, значит, вернуться в мир из виртуализированной социальной действительности.

ЖИЗНЬ КАК "ТЕАТР ДЛЯ СЕБЯ" - И ТЕРРОРИЗМ

Моя жизнь не есть «театр для себя». Я живу по правде, я утверждаю правду. Я вправду живу и вправду умираю.

Сегодня же весь мир – театр, причём театр социума. Сцену заполнила публика. Впрочем, превращение мира в театр, вероятно, сопутствует временам заката культуры,  эпохам конца. И Иисус приходит в мир, в котором актёрствуют, с этой точки зрения и фарисеи для него –актёры. А я только что произнёс монолог о том, как ужасен этот мир-театр. Убийца-террорист в Тулузе  преследовал вовсе не идейные цели. Для него было важно заснять на камеру весь этот кошмар, так сказать, показать себя, чтобы мы его «запомнили». Он сыграл роль террориста. Самая кошмарная деталь – что у него не хватило патронов, и он схватил за волосы девочку, пока перезаряжал хладнокровно пистолет. И смерть  девочки, и его собственная смерть – есть всего лишь нечто условное, деталь киноленты. Чем менее серьёзно будут относиться люди к собственной жизни – тем больше опасность того, что они вообще перестреляют, передушат друг друга.

И тут я вспомнил этих жутких баб у Бредбери (451 градус по Фаренгейту), которые собрались у телевизоров и болтают. Одна из них – жена героя и предаст его. Фантазия Бредбери уже осуществилась – люди живут на самой поверхности жизни.  Если взять метафору моря, то есть существа, живущие на огромной глубине, и они не могут подняться к поверхности (внутренне давление их разорвёт), я всегда ощущал себя такой глубоководной рыбой, есть существа, которые могут и вынырнуть из воды, и снова уйти в глубину. А эти – в слое пены,  среди лопающихся  воздушных пузырьков. И наша сегодняшняя жизнь – это такая пена. Эти бабы уткнулись в телевизор, они не здесь, они и не там, они  именно что полуприсутствуют в мире,  Главное для них - чтобы их видели, когда они болтают,  чтобы на них «обратили внимание». А интерактивное телевидение позволяет им сыграть эпизодическую роль, сказать фразу в сериале. Вот как здорово устроен мир для всех, желающих «засветиться». Думаю, что и мы пойдём по этому пути. Создадим «открытое телевидение», да ещё будем брать деньги за минуту твоего присутствия на экране. Можно ли на этих людей полагаться? Думаю, что они предатели по самой своей сути. И это совершенно бытовое, обыденное предательство – не бросается в глаза, как акт террориста. Но по сути – оно ещё страшнее. Самое же парадоксальное: эти бабы у Бредбери – живут в мире, где сжигают книги, а сегодняшние,  ничем принципиально от них не отличающиеся – может быть, читали роман Бредбери! Прочитали. Ну и что?

  Цивилизация, которая даёт человеку некоторые удобства, но отнимает у него его единственность. Может быть, единственность и есть та самая «душа», которую чёрт хотел забрать?  А вместе с единственностью и реальность исчезает.  Реальность там, где есть моя единственность – тогда и всё сущее предстаёт в свете этой минуты, этого моего единственного места, где никто ничего за меня и вместо меня сделать не может. Я вчера сказал Асе, что всё очень просто, когда ты делаешь то, чего не сделать не можешь. Обнимаю тебя, когда хочу обнять, встаю ночью, чтобы записать мысль, иначе забудется.  Первое я делаю потому, что хочу, второе – потому, что должен. Но и то, и другое – не сделать нельзя. Вот всё время твердят «быть здесь и сейчас».  Но точнее было бы: быть собой – в этой ситуации.  Здесь-сейчас – параметры ситуации, но нужна и полнота моего присутствия в ней, причём присутствия осмысленного, присутствия в котором есть усилие воплощающегося духа.

«Золотое клеймо неудачи». Ещё раз о реальности.

Я хочу заметить, что виртуализация реальности и культ игры – связаны с гипертрофией рассудка и «принципа сомнения».  Для ребёнка эти проблемы не встают – он наивен и доверчив. И «наивность» – есть необходимое условие существования реальности. Тут реальность существует несомненно – ещё до всякого сомнения. И безусловно – ибо он ещё вошёл в мир наших условностей.  Он доверяет тому, что есть – видимости вещей – не предполагая, что видимость может быть обманчива. И когда он обнаруживает, что люди могут лгать, обманывать –  для него это шок.  Поскольку я не первобытный человек – то  у меня нет оснований думать, что этот камень – не камень, а оборотень. Деревья и камни - не лгут. Причины лгать есть у людей. И беда, если мы проецируем существующую в обществе ложь – и на природу, на весь мир.  Это недоверие к миру – и есть проявление отчуждения.

Я вчера читал последнюю лекцию по религиоведению – и в последние пятнадцать минут произнёс вдохновенную речь об учении Иисуса.  Я говорил. что спасение души – в том, что душа должна быть живой, и что, оказывается, это трудно, сон души и даже смерть её куда более естественны… А вот любить, сострадать,  будить душу и напрягать её, чтобы болела и восторгалась чем-то высоким и прекрасным – противоестественно. Добро не естественно – мы должны его породить! Жить с живой душой и поддерживать душу в живом её состоянии – трудно. Но это и есть забота о душе, спасение души.  Душа и есть «талант», который дан тебе Богом. Быть человеком – значит, жить с пробуждённой душой, которая остро переживает неблагополучие мира.  

Но к чему я это всё говорю? К тому, что такому живому и искреннему человеку я могу доверять, он говорит «от души», из души – говорит то, что действительно думает и чувствует.  Лжёт же человек не только для корысти, но для того, чтобы скрыть эту полужизнь-полусмерть души, её отсутствие (не присутствие) в мире. Он делает вид, что он сочувствует тебе, вовсе не сочувствуя, что он верит в человеческие ценности, вовсе не веря в них, - словом, ложь его в том, что он притворяется человеком, не будучи им вполне.  Это не какой-то ситуативный обман, это фундаментальная, онтологическая ложь. Камень не выдаёт себя за камень. Только человек может  выдавать себя за человека

«Человек в роли человека» - на сцене, где он должен выглядеть как человек. А кем он при этом является?   Просто эгоистом, обслуживающим свои социальные и биологические потребности. Иными словами, как биологическое и социальное существо он всего лишь натуральная готовая  вещь, он ещё не человек. Человеком ему ещё лишь предстоит стать. И вот всякая религия и культура как раз и обрисовывает ту сферу, в которой ему предстоит стать человеком. Это сфера духа – надстроенная над сферой вещей. Принять на себя требования сферы духа и стать вполне человеком -  это задача не коллективная (некоей религиозной общины), а личная. Никто за тебя человеком не станет. И вот только при условии этих усилий – причём максимальных усилий. чтобы ты перед смертью мог сказать, что сделал всё, что мог, - и можно говорить о том, что ты подлинный, а жизнь твоя – настоящая.  И я вчера  же записал, что тут – экзистенциальный выбор.

Выбираю себя человеком. А не винтиком социума. Осознаю его и принимаю на себя все последствия этого выбора. Но люди, как правило, останавливаются …посередине.  Винтиком социума они быть не хотят, они «не как все». Но и их духовная оппозиция  бездуховному социуму – не вполне осознана. Таких полусоциальных людей,  выпавших из социума как бы не вполне, а лишь  «немножко» - становится всё больше. В девятнадцатом веке их было мало – избранные, художники и артисты, богема. В 1968 – выяснилось, что их очень много, что это «бунтующая молодёжь». И сейчас их, может быть, не меньше, – но они уже не организуются  в толпы, они уже не бунтуют коллективно (хотя бы на концертах рок-музыки, как прежде), их бунт носит приватный характер. Чаще всего даже неосознанный – то есть это не бунт против социума, Поэтому мои филиппики против социума – в клубе не воспринимались.   Этот «ползучий» бунт – как хроническая болячка -  облегчается тем, что сегодняшний человек в любом варианте как бы «полусоциален»,  то есть не укоренён глубоко в жизни общества,  а всего лишь прикреплён к социуму поверхностно, очень короткими корешками, которые постмодернисты называют грибницей, ризомой.  Так что очень легко отделиться от этого места и прикрепиться, присосаться к какому-то другому, сменить работу, профессию и т.п.

Вывод из этих рассуждений – для меня самого неожиданный: «большинство» - вовсе не обязательно послушные социальные винтики, сегодняшнее  большинство, может быть, вот эта полубогемная публика! Эта публика никогда не может стать подлинным сообществом, каждый из них – отдельный атом, и атомы могут лишь тусоваться,  поверхностно общаясь. Кто не встречал таких тусовок? Люди живут вроде бы «публично», но каждый «умирает в одиночку», оставаясь наедине со своими проблемами, и не желая их честно и до конца осознать.  А проблема в том, что жизнь – не настоящая! Какая-то полужизнь, похожая на настоящую, но как бы не вполне, не до конца.  И у каждого своё «золотое клеймо неудачи» (Ахматова). Почему «золотое»?  Да потому. что многие из них – талантливые люди, которые и таланту своему ладу дать не смогли. Вот эта полубогемная публика -  не просто лицемерит, как это делал традиционный буржуа, сознательно обманывавший других,  а живёт самообманом, бежит от одного самообмана к другому. Самообман как способ жизни. Но обман и самообман – это и есть «дыра» в бытии, та пустота, в которую всё проваливается.

Статья О Сергее Терентьеве

Опубликована в Вечеренй Одессе 15.03.12. - без стихотворения.
                          Быть настоящим…
  Этот концерт – свалился на нас, словно дар с небес, ибо не было ни афиш, ни объявлений: даже «Вечёрка», честно перечислив в своём анонсе все предстоящие концерты, этот – не упомянула.  Между тем – зал был полон. Откуда узнали? А просто – звонили друг другу. Потому что  тут событие, которого нельзя пропустить.    
Терентьев Моцарта играет. Терентьев – с Моцартом играет. В четыре руки. Терентьеву импровизационная природа гения Моцарта – близка.  Он ведь и сам - иначе не умеет!  Нужно нажать на клавишу. Вслушаться. И понять, почувствовать, догадаться, какая нота должна быть следующей.  А не просто считывать её с нотного листа. Но это значит, что он не  играет  «музыку прошлого», не приглашает нас в музей полюбоваться красивыми экспонатами.  Музыка рождается сейчас -  это миг её бытия, и бытия исполнителя, и бытия слушателей. Нужно прожить каждый миг сполна, нужно стать собой …и  немного Моцартом. Терентьев играет, и кажется, что Моцарт явился в нашу современность – разумеется, без парика. Настоящий!
Быть настоящим – это дар. Быть настоящим – это драма.  Поскольку жизнь в обществе подобна сценической площадке, освещенной софитами, на которой все  мы играем свои роли. И тут так легко завраться, сорваться в самолюбование, заговорить не своим голосом. Но профессиональные актёры знают, что невозможно переиграть кошку, собаку, ребёнка:      их присутствие разоблачительно, убийственно по отношению ко всему неестественному, поддельному. То же самое – присутствие всякого настоящего человека среди старательно и умело   актёрствующих!   Именно в этом для меня смысл конфликта между Моцартом и Сальери. Сальери – профессиональный актёр высокого класса,  это чувствуется даже в его музыке (между прочим, весьма неплохой, но откровенно театральной). На подмостках жизни он – в своей стихии, знает, где  нужно подольстить,  шаркнуть ножкой.  Моцарт тоже знает правила игры и даже ножкой шаркает, но как-то невпопад.  Ему мешает он сам – настоящий – то и дело неуместно выглядывающий из-за театральной маски. И в музыке Моцарта это всё время чувствуется… Вообще-то положено веселиться. Пудреные парики, приклеенные бодрые улыбки,  чинный танец в нарядном зале.  Но что это такое …неположенное - в музыке Моцарта прорывается? Странное. Неуместное. Пронзающее болью.
Фантазия до минор. Терентьев словно бы пробует ноты – и  ждёшь, когда музыка соберётся в  характерную мелодию. Возможно, «знатоки» поморщатся – настолько «неакадемично» играет Терентьев. Много раз я слушал это произведение – у других  исполнителей оно, несмотря на весь свой трагизм, звучит как-то «глаже».  Выверенные темпы, напевные фразы. А здесь – не исполнение уже написанной музыки,  а раздумье, борьба с собственной тревогой, тяжёлая дума. Описать, как играет Терентьев, невозможно. Тут только стихи могут помочь. «Сёстры нежность и лёгкость – одинаковы ваши приметы» (Мандельштам). Да, нежность и лёгкость, какая-то даже робость скоромной лирики, и нежданная тяжесть. Тяжёлые аккорды.  Приливы накатывающей тяжести набирают силу. И вдруг вспоминаешь другую строку того же Мандельштама: «Ещё немного – оборвут простую песенку о глиняных обидах…» Как странно сплелись и спелись Моцарт и  Мандельштам! Нет, другие исполнения  предвосхищали в лучшем случае 19 век, но не страшный двадцатый, продолжающийся и сегодня.  
Соната №12 фа мажор. После только что услышанного – можно взбодриться. Вот он, привычный Моцарт, игривый, искристый! Такая пульсация жизни! Но и тут вдруг чудится драматизм, подспудная тревога. Может быть, поэтому вторая часть – не просто безмятежность, но преодоление,  восхождение на некую духовную высоту. И вслушиваясь в эти чистые прекрасные звуки,  не можешь отделаться от какого-то двойственного чувства, и опять вспоминаешь строку поэта (на сей раз – Блока): « мелодией одной звучат печаль и радость». Да, так! – на этой немыслимой высоте великая красота рождает одновременно и радость, и печаль.
А во втором отделении прозвучал концерт № 23 для фортепиано и оркестра ля мажор – камерным оркестром Одесской филармонии дирижировал Владимир Дикий.  Ещё раз убеждаюсь, какой он тонкий музыкант. Музыка была,  как тончайшие кружева, прозрачна и воздушна, и даже наличие духовых  не утяжеляло её.   Божественная красота. И божественней всего – вторая часть. Совсем непросто сыграть её с такой убедительностью, как Терентьев.  Тут-то и вспоминаются слова пушкинского Сальери: «он несколько занёс нам песен райских». Да, ангельские песни. А что же делать нам, земным людям? Таков подтекст  реплики Сальери.  И в третьей части Моцарт словно бы возвращает нас на землю. Это, так сказать, обязательная программа, предписанная в век Моцарта бодрость, игривость и радость. Моцарт следует условностям своего века. И вдруг думаешь, что условности не так уж плохи, что они – как перила лестницы, за которые можно держаться. Моцарт у Терентьева видит бездны – это могут быть и небесные бездны, и провалы во тьму. Но и те, и другие страшат, не совпадая с нашими обычными, земными мерками. А условности, которых в 18 веке было достаточно много – позволяют, ухватившись за них, не бояться. У нас же – и условностей почти не осталось, и в бездны мы уже не глядим.
…Когда я писал рецензию, я, вопреки обыкновению, ещё раз слушал  эти произведения, и  - не узнавал их. Какие-то они были … «целлулоидные». Может быть, дело вообще в записи. Для  этого мы и ходим в концертный зал, чтобы встретиться с настоящим. Настоящий музыкант. Настоящая (здесь и сейчас рождающаяся музыка). И мы – настоящие – хоть в этот миг. И за это ощущение подлинности бытия безмерно благодарные.    Позволю себе в завершение статьи привести стихотворение,   рождавшееся в концертном зале,  дописывавшееся   в маршрутке и  дома.
     Моцарт
              Сергею Терентьеву
Как будто рану прикрывая,
(так освещён, летя во тьму!)
играя с жизнью,  жизнь играя,
ты боль не выдашь никому.
Да, жизнь хрупка, а красота
-  дар. Но легко ли  - с этим даром?
Грядёт за радостью – беда.
Как не согнуться под ударом?
Но выпрямиться, улыбнуться…
Поскольку душу - не убить.
Не обижаться и не дуться
на жизнь – любить, шалить,  чудить!
И быть в кругу друзей -  блестящим.
Глядишь -  сам  чёрт тебе не брат.
Но если - слишком настоящим
ты был?    Такого - не простят.
         10.03.12.

о бытии - вслед за Хайдеггером

…Увидеть бытие в просвете.  Что это за бытие, которое прячется за предметами, представшими глазу?  Не похоже ли бытие на незримого Бога, который присутствует? Присутствует – и прячется – а мы подглядели, мы нечаянно увидели его спину, прежде чем он снова исчез.  Но у меня другая метафора. Вот море – можно его видеть и слышать. Оно живёт, бытийствует, длится во времени.  Казалось бы, это дано мне, не скрыто от меня. Но тут есть, по меньшей мере, две помехи. Первая: я занят своими мыслями,   я смотрю и не вижу. То есть я здесь не присутствую. Вторая: я вижу отдельный «кадр», вырезанный из всего множества, из бесконечной «ленты». И этот кадр и есть «представление». Это представление мне и заменяет море. Как своего рода образ-знак. В системе отчуждения человека от бытия огромную роль играют всякого рода знаки – что сегодня особенно очевидно.  Я могу смотреть на море – но общение с ним будет столь же иллюзорным, сколь и общение с картинкой на экране. Экран создаёт знаки, которыми подменяет действительность. Так же, как и фотоаппарат. Можно представить себе человека, который приехал в новую для него местность и смотрит лишь в видоискатель, без конца щёлкая кадры. Он и не успел ничего рассмотреть – рассмотрит дома, разглядывая кадры.  Вот драма! Что же делать, как общаться с морем? В пределе – нужна бы вечность, аналогичная вечности моря, - чтобы я без конца глядел на вздымающиеся и опадающие волны. Но у меня нет такой прорвы времени! Нам нужна сокращённая и свёрнутая картина действительности, которой мы можем практически пользоваться. Можно было бы сказать: для бытия у нас не хватает времени! И это было бы верным.  
Выход в одном: в интенсивности экзистенциального переживания Встречи. Я знаю, что времени мало, что нам всё равно придётся скоро расстаться, и присутствовать – значит любить, до боли всматриваться в становящееся родным лицо, запоминать всего его «морщины». Сказанное относится и к встрече с человеком, и ко встрече с морем. Если я смогу сказать, что я здесь был, что это было со мной,  что это часть моей жизни, которую я щедро потратил,  не пожалел, хоть жизнь не безгранична, - то, может быть, это и была частица моего бытия.  Но как часто я трачу жизнь, не задумываясь о цене уходящих минут, и, живя, как бы и не живу! Сколько мгновений «встреч» вспомню я, умирая? Сколько дорогих лиц,  сколько рассветов, закатов, минут у моря? Дай бог вспомнить бабочку, за которой бежали  в детстве. Да и ту вспомним только потому,  что бежали с самозабвением, забыв себя!  Вывод: чтобы быть – нужно себя тратить. А мы  заперты в тюремной башне самих себя – мы  «слишком любим» себя, а не мир, и наш эгоизм отнимает у нас и краски реального мира, и само бытие.

человек: природное и культурное. Читая Маслоу

Но вот, пожалуй, самое главное, что меня остановило. По ходу дела говорится, что инстинкты человека ослаблены, - именно в сравнении с животными. «Я готов заявить, что болезнь – это ничто иное, как утрата животного начала»-136. Мы не слышим, что шепчут нам наши импульсы. Всякая психотерапия – восстанавливает и укрепляет … «загнанное в дальний угол животное». Но животное – это природное, экзистенциальное. По ходу работы – я всё больше осознаю проблему связи природы и культуры, которая, в сущности, центральная среди проблем человека и его экологии. У меня она выступает как единство духовного и экзистенциального (или их взаимное отчуждение). И экзистенциальное – превращается у меня  в синоним природного в человеке. Если вместо слова «природное» употребить «животное» - невольно возникают ассоциации с «животным началом в человеке», которое нужно, де, подавлять, потому что оно греховно и связано с низшими потребностями тела.  Против этих вековых и роковых заблуждений человечества Маслоу резонно ополчается.  Гипертрофия животного – в рамках концепции Маслоу – возникает как раз в качестве компенсации за неудовлетворение других потребностей. Наши базовые потребности «инстинктоподобны» - что означает, во-первых, что они во многом специфически человеческие, и, во-вторых,  что они на самой границе природы и культуры. Поэтому именно от культуры зависит – обратим ли мы на них внимание, услышим ли их, будем ли их культивировать.
Наша сегодняшняя  массовая культура обращается к грубым животным инстинктам – отнюдь не специфически человеческим. И очень шумно и агрессивно заглушает специфически человеческие инстинкты. Я убеждён, что и в человеке есть «родовой инстинкт», связанный с принадлежностью к человеческому роду. Так что когда мама говорит ребёнку «будь человеком» - то это не просто слова. И человек несомненно чувствует, когда именно он поступает не как человек. Но именно тут требуется сотрудничество «инстинктивного понимания» своей человечности – с культурой, с воспитанной нравственностью. Инстинктивное нуждается в осознании, окультуривании, заботе, уходе. Человек в этом смысле «культурное растение». Вот, скажем, семена высокоурожайной твёрдой  пшеницы. С повышенным содержанием белков и т.п.  Культурное растение куда более уязвимо ко всем воздействиям внешней среды. Что-то приобретя – оно что-то и потеряло!  А рядом сорняк – так сказать, нечто дикое, куда более жизнеспособное.  Если за культурным растением особенным образом не ухаживать,  оно погибнет и не выявит своих лучших качеств. Чем культурнее – тем большей заботы требует, «особых условий»!
Провожу прямую параллель с интеллигенцией, как элитным культурным растением. В периоды неблагоприятные она гибнет. И «перерождается». Ей нужны особые условия – отнюдь не только материальные.  Интеллигенция – это не просто «умные люди» - это духовная сила в обществе – к которой прислушиваются. В противном же случае она – на роли интеллектуалов-экспертов. Массовая же культура – очень похоже, культивирует «сорняки»! Её продукт – цивилизованный дикарь. Дикарь «засухо –и морозоустойчив».
Словом, получается, что нужно крайне беречь человека «облагороженного образа». Того человека, в котором природа как бы прямо превращается в культуру, у кого появляется даже «инстинкт культуры».  Этот инстинкт культуры – был у детей потомственных интеллигентов.  Взяв в руки книгу – они уже не могли остановиться.

эволюция духа

эволюция духа
21.02.12. Опять Лефевр. Медитации, чакры, восходящая и нисходящая рефлексия.  Впервые задумался о том, что система чакр означает: мы мыслим и живём телом, а не просто мозгом.  Представим себе человека, который мыслит органами размножения, или желудком, эмоциями, словами, наконец, сознанием. Это очень похоже на правду. Можно даже выделить такие психотипы. Желудочный человек – жрёт и похлопывает себя по животу. А «горловой» - неисправимый болтун. Употребление слов ещё не означает собственно мышления. Может быть, мышление начинается на уровне сознания. Но подлинным становится, когда соединяется с уровнем сверхсознания.
Но главное – когда начинаешь понимать концепцию Лефевра в свете второго закона термодинамики, - в том, что человек хочет быть «вечным двигателем»,  то есть обрести бессмертие. Ничего нового  автор этим не сообщил. Существует ли такая возможность по законам природы, или не существует – тут главная экзистенциальная потребность человека. Всё, что он делает – он делает во имя преодоления смерти. Впрочем, возможна и противоположная стратегия – капитуляция перед смертью.  Так сказать, добровольное подчинение закону энтропии.  Конечно, прекрасно, что автор хочет сделать категорический императив Канта не просто нравственным, но космическим законом.  В таком случае – правильно действуя, мы действуем в соответствии с законами Вселенной. Может быть, важнее понимать, что мы действуем в соответствии с законами человеческого духа? Природа обрекает нас на смерть – и это с точки зрения стремящегося к бессмертию духа – несправедливо. И дело не просто в том, что это я хочу жить! Тогда, может быть, достаточно предположения Гёделя, что вселенная Эйнштейна замкнута, и всё, что было, много раз повторится. Значит, я ещё повторюсь!  Так сказать, вечное возвращение.  На самом деле – мне нужно не бессмертие моей эмпирической личности, а бессмертие духа, его содержания. Ибо этот дух – есть всеобщий дух, к которому я что-то добавил, - свой экзистенциальный опыт.  Мне важно, чтоб этот мой вклад сохранился (вовсе не обязательно даже сохраняя при этом моё имя) – чтобы он вошёл в содержание всеобщего духа. Тогда моя жизнь не потрачена зря.  Я внёс какие-то – пусть крошечные – изменения в «геном» духа.
В таком случае желание Хуана у Кастанеды пролететь мимо клюва орла – не просто эгоистично.  Это уклонение от задачи духа: он должен обогатиться реальным опытом живших людей.  Дух культуры воплощается в нас, а мы возвращаем себя в культуру.  Именно эта эволюция интересует меня – а не космическая эволюция. Может быть, происходящая сейчас компьютерная революция – действительно может стать одним из важнейших событий в истории человечества. Пока нам бросаются в глаза её негативные стороны. КР – даёт возможность сохранять и размножать образы (а не просто информацию). Увы, сейчас это те образы, которые покупают – то есть образы чаще всего «низкого».  Но в принципе – можно сохранять образы «высоких состояний».  Конечно, такие образы может и должно моделировать искусство. Чем оно и занималось множество столетий. Но теперь возникает возможность «записывать» реальные состояния реальных людей.  Когда на твоих глазах говорит прекрасный человек – он не просто что-то сообщает – ты можешь, глядя на него, попытаться войти в его состояние. Этим присутствие его образа отличает от простого текста.  Представим себе, что люди будут не просто документировать события своей жизни – но именно «высшие состояния».  И так же, как сейчас хранят коллекции картин, будут хранить коллекции высших состояний». Не говорю уже о том, что с помощью датчиков можно будет записывать внутреннюю картину этих состояний – дабы облегчить кому то вхождение в них.
Может быть, когда меня не будет, кто-то на мгновение станет мной.  Сейчас я пишу стихи. А потом люди, может быть, будут записывать себя в момент написания стихов. Да  и в другие «лучшие минуты» своей жизни. Представим себе, что это сбудется. и что люди будут смотреть не отвратительную телекинопродукции, и  не биографии, в которых образ героя непременно снижается скандальными подробностями (А В КАКОЙ ЖИЗНИ СНИЖАЮЩИХ ЕЁ ПОДРОБНОСТЕЙ НЕТ?), а моменты действительных достижений. Не спортивных – а духовных. Как бы всем им захотелось повысить «качество» своей жизни!
portret

О ДУХЕ ЖИВОМ И МЁРТВОМ.

о духе живом и мёртвом
Больной человек – может и не признавать своей болезни, и не хотеть лечиться.  Он может даже не хотеть жить  – не очень  само это нежелание жить    осознавая. Чтобы выздороветь – нужно захотеть быть здоровым.
Это я пишу, думая о Лёне и о таких, как он. Всё же клуб живых я организовал не зря – догадка была верная. Люди носят в себе «вирус смерти». Вот какой-нибудь фантастический сюжет об инопланетянах, завоёвывающих землю: заразили вирусом смерти, и люди не то, чтобы умирают от болезней, а «вымирают». Становятся вялыми, равнодушными, курят марихуану и,  всё больше занимаясь сексом,  всё меньше размножаются. Впрочем, вместо марихуаны и секса можно использовать и  медитации. То, что я  писал вчера об омертвении души применительно к поэзии – есть лишь часть этого процесса.  Наступает внутреннее оцепенение, которое иногда компенсируется внешней активностью. Душа обмерла, замерла. Глубокий обморок души. А противоядие против вируса смерти только одно: нужно разбудить душу. Но разбудить можно - только причинив боль.
     
      Экзистенциальные проблемы неизбежны, если человек культурен и стремится осуществить в жизни идеалы и дух культуры.  Проблемы выживания – есть и у животного, и это не экзистенциальные проблемы. Мы можем и в социуме лишь выживать. Тут экзистенция не осознаёт саму себя. Вот и выходит, что когда жизнь сведена к элементарным необходимостям – экзистенциальные проблемы исчезают. Хотя и не у всех – если верить Виктору Франклу. Но вот когда  проблемы жратвы и еды стоят не слишком остро, то есть в «богатом социуме» - то человек начинает задумываться о смысле своей жизни. И чтобы избежать этих мыслей он и бросается в потребительство, в участие в крысиных гонках по лестнице успеха.  Ибо в условиях редуцированной культуры – духовные параметры человеческой жизни не заданы. Он сам должен  их искать.
Человек – это задание.  Он задан себе и генетически (предметно) и культурно (идеально).  Соединение предметного и идеального происходит не только непосредственно в деятельности – оно характеризует всю жизнь человеческую. И его воображение, мышление, сознание.  И его Я. Можно сказать, что в жизни человека между предметным (природным) и  идеальным (культурным) существует нечто вроде симбиоза.  Хотя эти симбиотические отношения не  осуществляются в автоматическом режиме – для этого человек и должен осознавать себя существом культурным. А это и накладывает на него духовные обязанности.
Смысл жизни искать не нужно – он в каждом акте, в котором ты «исполняешь себя» в единстве природного и культурного. Но вот когда идеально-духовное в твоей жизни не осознаётся и не осуществляется,  тогда и возникает ощущение отсутствия смысла.  И начинаешь его специально искать -  в религии, в какой-нибудь идеологии,  мистике. Ну, предположим, остановился на чём-то. Значит ли это, что ты теперь духовен?  Ведь ты обрёл отчуждённую от жизни духовность! То есть задание исполнить себя в единстве  идеального и предметного, духовного и экзистенциального, -  ты не выполняешь!  Живой человек для меня – тот, кто духом живёт и дышит, кто дух воплощает в своей личности, в поступках,  в жизни.  
Именно это (требуемое) единство и создаёт проблему. Некоторая часть людей – всё возрастающая -  ни во что не верит, кроме, как говорит Лёня, собственного идиотизма.  Но есть и множество людей, которые полагают себя людьми духовными и во что-то верующими.  Отчего же мне не хочется им рукоплескать? Потому что у них жизнь – одно, а дух – другое. И такой дух, уводящий от жизни, - есть мёртвый дух.   Как бы он ни назывался. Зовёт ли он «в светлое будущее» на земле или в рай на небесах. К чему бы он ни звал – он предлагает некий отвлечённый, стоящий над жизнью идеал, - и призывает уйти от жизни куда-нибудь подальше, бегом бежать: в молитвы, в медитации, в упражнения  йоги, в некое  самосовершенствование,  которое даст тебе здоровье или психический комфорт, покой,  эйфорию.
Но что ты делаешь потом, якобы «совершенный»? Ты уже не здесь.  Не в мире, который в тебе нуждается.  Ты глядишь на людей – но глядишь сквозь них, куда-то дальше,  дальше… В этом – самый страшный вред «отвлеченной духовности». Человек становится «духовно самодостаточным», он погружён в себя, и другой – ему не нужен!  А это ведь так удобно.  С самим собой ты как-нибудь договоришься, как-то сам себя обманешь. А другой человек – это проблема.  Как говорил товарищ Сталин (безумец-одиночка): есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы.  Но чем же ты отличаешься от этого безумца? Только тем, что ты не убиваешь человека, а просто устраняешь его из своей жизни? Ты заперт в тюрьме самого себя, и даже боишься выглянуть в окно, а тем паче, распахнуть дверь. Хотя ключи от тюрьмы – у тебя. И при этом – сидя в своей камере-одиночке, обрекая себя на пожизненное заключение,  – считаешь, что ты духовно свободен. Какой грандиозный самообман.
Вот тут и следует сказать главное. Духовность человека – не в чтении книг, не в слушании прекрасной музыки в филармонии, не в посещении церкви, не в каких-то «духовных упражнениях» - хотя всё это не возбраняется. Живой дух -  это «дух в тебе»,  не какой-то всеобщий космический или абсолютный дух, а в тебе живущий, твой  собственный, личностный.    Он в лице твоём, в глазах – живых (если одухотворенных), мёртвых, если  это глаза потерявшего себя человека, уже ничего вокруг не видящие.    Дух – всегда устремлён «из себя».  Он   -    вот это самое идеальное  – в его обращённости к другому, к здесь и сейчас существующему человеку. Который  - так же, как и ты, хочет быть услышанным и понятым. И тоже боится, что его не поймут, прямо в открытую другому душу – плюнут.  Духовность – и есть способность не плюнуть, а понять. А понять нельзя одним умом. Следовательно, духовность – это и способность к экзистенциальной близости, дружба, любовь.  Духовность – это общение.  С другими людьми, да и с деревьями,  небом, морем.   Общение с людьми и миром. Ответственное общение, а не поверхностный, ни к чему не обязывающий контакт.  Мир заполнен болтовнёй, а общения, в котором люди способны, преодолевая страх, открыться другому и понять другого – ждёшь - не дождёшься…  Словом, как сказал классик, «скучно жить на этом свете, господа.»   

Была ли женщина?

Ася пересказала мне байку, рассказанную Е. Это о том, что такое реальность. И можно ли ей постичь – разбирая и собирая нечто. Американцы-этнографы забыли радиоприёмник в некоем африканском племени.  Радиоприёмник говорил женским голосом, который туземцам очень понравился. Потом заговорил мужчина – и не понравился. Туземцы разобрали приёмник – вернувшимся за ним этнографам они объяснили, что очень хотели вернуть женщину. Но внутри приёмника женщины не было. Вопрос: была ли женщина? Мы, в отличие от туземцев, полагаем, что была – но не в приёмнике, а в студии.  Однако же – может, и в студии её не было, а был голос, записанный на плёнку? Была ли женщина?  

Мы сегодня имеем дело с такой неуловимой как бы реальностью. И её всё больше – по телевидению,  в рекламе и т.п. Называть ли ей привычно виртуальной? Или точнее обозначить как знаковую?  Ещё важнее сказать, что она является надстроенной, а не базовой. И вот вопрос – как нам добраться до базовой, подлинной, экзистенциальной реальности. Люди вместо того, чтобы отвечать на главные вопросы жизни – болтают о чепухе.  Они намеренно отвлекаются. А подлинное там, где появляется нечто шероховатое, трудное, где есть усилие души, где мы вглядываемся и вслушиваемся, желая понять, где мы думаем изо всех сил, потому что это для нас важно. Вот для этого и нужна экзистенциальная терапия.

portret

Идеологическая вера и (или) диалог

С Асей о Толстом. В чём его ошибка? В то, что он говорит: надо верить в Бога! Это – обязательно! «Поступай как я»!  Я верю, я верю в свою правоту, в истинность своей веры, я рекомендую вам делать то же самое. Можно  было бы сказать: я верю в Бога – потому что  верю. И если встречу другого такого же - буду рад. Точно так же можно сказать: я думаю так – но думать так же, как я – не обязательно. Не обязательно даже верить в общечеловеческие ценности и поступать нравственно! А если я поступаю нравственно и в согласии с общечеловеческими ценностями – то я это делаю для себя, а не для человечества! Потому что я не могу иначе, потому что это акт моего добровольного присоединения к человечеству. Итак, радикальный акцент на субъекте, а не на «объекте» веры.    

Первична индивидуальная вера, и мы в ней встречаемся с другими людьми, обнаруживая нашу общность. Но эта общность не задана извне!  Мы встречаемся не потому, что живём в одном государстве или даже на одной планете, что принадлежим к одному и тому роду человеческому. Эта общность не имеет идеологического характера – навязывая её членам некое готовое долженствование. Дескать, если ты принадлежишь к человечеству, к гражданскому цивилизованному обществу, - поступай так-то! Таков смысл категорического императива Канта. Может быть, корректнее выразиться так: есть нечто всеобщее – и ты должен  в поступке «обобщить» себя, дабы соответствовать этому (до тебя!) существующему всеобщему.  И эта тирания всеобщего до сих пор довлеет над нами.  Мы её принимаем почти бессознательно. Это и есть позиция классической метафизики. Есть Бог, есть человечество, есть законы нравственности, которым следует подчиняться, есть государство, законы общества.   Всегда нечто Всеобщее уже есть,   и ты должен с ним считаться. Либо ты подчиняешься ему добровольно – либо тебя заставят. Это всеобщее есть Закон, нечто необходимое, принуждающее.

«Нельзя жить в обществе и быть свободным от общества».  Всю жизнь я возмущался этой формулой. Я не могу быть свободным «от» общества – но разве могу я обрести внутреннюю свободу в самом этом обществе, находясь внутри него? Я должен как бы выйти за его пределы, трансцендировать, и там, в пространстве культуры, духа – обрести эту свободу, чтобы вернуться в общество. Хотя есть такие, что не возвращаются – романтические беглецы, живущие в монастырях, в лесу, в горах, наконец, в «библиотеках».    И сегодня есть множество мест, куда можно бежать – хоть в компьютерные игры и в интернет. Вот только является то, куда ты бежал, пространством духа, и обретаешь ли ты там действительную – плодотворную, взращенную в культуре – свободу духа?

Эти рассуждения для меня самого неожиданны.  Но если их довести до логического конца, то следует сделать вывод: со времён Канта нечто радикально изменилось.  Что случилось? Принудительное всеобщее рассыпалось, как карточный домик. И это называют концом идеологий. И жить в мире, где, освободившись от власти всеобщего, люди бегут как тараканы в разные стороны – страшновато и не очень приятно. Это мир постмодерна.

Ликовать по поводу краха всеобщего - поостерегусь.  Скажу лишь: теперь оно не задано извне! И, следовательно, я поступаю так – не для Бога, не для человечества! Нет никакого объективного, надо мной стоящего Бога. Да и человечества – нет. Его нет, как актуально существующего. Оно есть потенциально. И своим поступком я не столько даже присоединяюсь к уже существующему человечеству, –  сколько творю это человечество, так сказать, полагаю его. И Бога – если я хочу, чтобы он был – полагаю! Этот акт полагания чего-то изнутри меня самого, субъективно – и является для меня сейчас главным, ключевым. Это не просто проявление субъективной воли – которое так мило мыслителям тира Сартра. Это одновременно и взятие на себя ответственности за то, чтобы то, что ты утверждаешь, существовало, воплощалось в твоих поступках. До сих пор тебя убеждали в том, что нечто существует объективно – и тем самым тебя вынуждает поступать соответственно. Тут же я говорю:  есть ли нечто – без меня, без моего участия, сотворчества?  Я отвечаю за то, чтобы оно было. И «всеобщее» существует не само по себе – но рождается во мне, когда я сам себя обобщаю в поступке – не потому, что «должен», а потому что поступок адресован Другому. Потому что я не могу без Других, - но других, избранных мною самим, других, которые избрали меня. Общество рассыпалось, остался только анонимный безличный социум – но общество возрождается «снизу», когда мы «узнаём» друг друга. 

Но вот тут-то и возникает вопрос: а как узнаём? Как нам узнать друг друга и подать друг другу руки – если все мы думаем по-разному? Как нам обнаружить нашу общность – хотя бы на уровне мыслей, убеждений? На деле-то в этом рассыпавшемся на атомы мире личностная позиция грозит одиночеством, изоляцией. Вот христианин - о чём мне с ним говорить, что между нами общее?   Если он верит в Церковь –  а я в церковь не верю. Если для него Христос – Бог, и он ему поклоняется – а я  ему не поклоняюсь. Но если он верит в учение Иисуса – мы можем поговорить о сути этого учения. О том, что сегодня может быть в нём для нас актуально. То есть тут возможен мировоззренческий диалог – независимо от «символа веры» каждого из нас. Важна сама возможность диалога – а, значит, частичного согласия, нахождения того, что  может быть для нас общим, объединяющим. Но если люди укрываются в себе и в своих «верах», как моллюски в своих известковых скорлупках – то диалога не будет. И тогда каждый безысходно одинок – будучи связан с другим только формально, социальными связями. Сказали «привет-пока» и разбежались.