Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Солнце после дождя подборка стихотворений

С утра жара. Бунтуют Цельсий
и Фаренгейт. Термометр врёт!
А ты трудись и мыслью целься
за книги твёрдый переплёт.
В ней тиснут ли тебя, не тиснут?
Ты в списках, где дадут гроши?
А ты живи – пусть раки свиснут!
А ты пиши. А ты – паши.
Не будь немым и безответным –
ведь в небе ширится дыра!
Он жжёт - огонь бессмертный в смертном.
И что в сравненье с ним - жара?
Конечно же, прохладней - Лета.
Самозабвенья бром приму.
Я поднят ввысь волною света
и сброшен вниз, в живую тьму.
О, слава свету, слава зною!
Крещён жарой. Крещён бедой.
Я, как картошка под золою –
испёкся. В шкурке золотой.
4.08.10.





«Из бесконечности, из мрака»
Строка Е. Ярошевского
Из мрака вынырнет собака,
бредя устало и уныло.
Увы, не сделаешь и шага,
чтоб не сказать: всё это было!
Не названным – всё будет немо!
Как прежде названным – мертво!
Хоть разрывайся на фонемы,
чтоб слышать в сущем – существо.
Из бесконечности, из мрака
поэт идёт на свет. И в мрак
уйдёт. Ну а, строка – гуляка,
что рожу корчит средь бумаг,
как будто бы слегка хмельная,
(не от вина, так от беды),
бормочет что-то, повторяя
на все лады, на все лады.
3.08.10.


Валерию Хаиту
Послушайте, поэт – застенчив!
Тень от стены – что под стеной.
Она пуглива, словно птенчик, -
ведь ей-то ведом мир иной.
Кто он, поэт? Подобье тени!
Он произносит слово Я
из немоты, из запустенья,
почти что из небытия.
Представьте: вечер. Ставят свечи.
И тени – пляшут на стене.
Какие славные предтечи!
Писать бы при свечах и мне!
Но это лето – беспощадно.
А ночью – стих придёт, как тать,
и что-то сочиняешь жадно,
хоть спать бы. Спать бы. Спать бы! Спать!
…Он – в неуёмной жажде света -
во тьме растрачивает дар.
Но слово круглое поэта
поймай, как мяч! Отбей удар!
4.08.10.


Хоть знаю, что сегодня на обед,
и где я буду в шесть часов, к примеру, -
но в череде событий даже бред
вдруг обретает логику и меру.
Неужто всё предопределено?
Конечно, ты умрёшь, но неизвестно,
когда. Возможно, умер ты давно –
а всё же занимаешь чьё-то место.
Порой за мысль мы принимаем вздор
и любим тех, с кем в безнадежной ссоре.
О, эта жизнь, попавшая в зазор,
- как трудно ей понять себя в зазоре!
Должно быть, Бог – не физик, а поэт.
Детали мира не пригнал он плотно,
и потому сквозь щели виден свет,
бог весть откуда льющийся свободно.
И хоть мы не глядим в просвет небес,
и верим новостям, и счёт ведём минутам, -
жизнь может - вопреки всему - быть чудом.
Есть в шатком мире - место для чудес.
10.08.10.

Хоть знаю, что сегодня на обед,
и где я буду в шесть часов, к примеру, -
но в череде событий даже бред
вдруг обретает логику и меру.
Неужто всё предопределено?
Конечно, ты умрёшь, но неизвестно,
когда. Возможно, умер ты давно –
а всё же занимаешь чьё-то место.
Порой за мысль мы принимаем вздор
и любим тех, с кем в безнадежной ссоре.
О, эта жизнь, попавшая в зазор,
- как трудно ей понять себя в зазоре!
Должно быть, Бог – не физик, а поэт.
Детали мира не пригнал он плотно,
и потому сквозь щели виден свет,
бог весть откуда льющийся свободно.
И хоть мы не глядим в просвет небес,
и верим новостям, и счёт ведём минутам, -
жизнь может - вопреки всему - быть чудом.
Есть в шатком мире - место для чудес.
10.08.10.




Конечно, смерть придёт, накроет нас цунами.
Да мало ль что случиться может с нами?
Как муху нас прихлопнет чья-то длань.
Поднять ли руки вверх, сказав, что дело дрянь?
И принимать всё то, что неизбежно, -
с покорностью, за всё благодаря?
Но вот луч света в этой тьме кромешной:
меня прихлопнут – но живу не зря!
Живу не как травинка или птица,
не как летящий тополиный пух, -
не зря мне что-что снится, что-то мнится,
мысль озаряет, вспыхивает дух.
Когда в твоем сознанье полусонном
исчезнет объективности гипноз
поймёшь: мы, люди, по другим законам
живём, всё дерзко ставя под вопрос.
Есть мудрость жалкая, что накопили годы.
И есть звезда, что пляшет среди тьмы.
Закон природы и закон свободы
ведут войну. А поле битвы – мы.
11.08.10.

У живущих во времени – нет бытия.
Бытие у того, кто сквозь гору
времени роет подкоп, не тая,
что подобен он зеку и вору.
Он из времени хочет бежать, из тюрьмы,
соблазняющей сладкой свободой.
И не хочет ни персиков он, ни хурмы,
ни прижизненной славы, ни мёда.
В толще времени – вечности ищет родник,
(с жаждой вечной и вечной отвагой).
Он устами к ладоням любимой приник,
что смогли зачерпнуть эту влагу.
И когда утолят свою жажду уста
и прозреют омытые очи –
где же жизни былой нищета и тщета?
Тайна лиц. Тайна дня. Тайна ночи.
Где все вещи, что в скудной своей наготе
наши взоры смущали напрасно?
Бытие, что во всей полноте, красоте.
Жизнь, что только в любви и прекрасна.
11.08.10.


Эти крупные, яркие звёзды в Крыму!
Эта влага, что светом оденет плоть!
Вот и счастье, которого я не пойму.
Вот и ночь, что её даровал нам Господь.
И волна не шумит – замирает волна,
всё застыло торжественно, словно в мольбе.
Открывает свою глубину тишина,
та, что в жизни, и в смерти, и в нашей судьбе.
…То, что скажешь ты мне – знаю я наперёд.
Утаим это слово – хоть смысл его прост.
И лежит оно тайной на губах этих вод,
и трепещет в извечном молчании звёзд.
Это слово – не им ли Вселенную Бог
сотворил (красоту - до Добра и до Зла)?
И его я всей жизнью сказать тебе смог.
И его ты - всей жизнью - произнесла.
К изначальному Слову мы причастны с тобой
в эту ночь. К изначальному духу Творца.
Даже море притихло - не плещет прибой.
Есть начало всему – да не будет конца…
4.09.10.


Михаилу Кацу, кинорежиссёру

Трудней всего увидеть мир в лицо.
У камня есть лицо. У человека.
А мир без лиц – всего лишь колесо,
что вертит спицы дней от века и до века,
слепых причин и следствий череду,
бессмыслицы круженье до упада,
добро – в себе таящее беду,
и зло в одеждах ангельских. И стадо
людей, безумье толп, безликость масс.
Бог, лица их лепя – не долепил их?
И не увидеть мысли – в щёлках глаз.
И губы - правду высказать не в силах.
Увидеть мир в лицо. И стать – Лицом
всего, что жаждет быть, через тебя сказаться.
Быть человеком, а не подлецом,
всё честно видеть, слышать, отозваться,
ответить. И – за всё держать ответ.
…Экрана белоснежное пространство.
И свет. Сквозь нашу тьму - слепящий свет.
Горенье духа. Истин постоянство.
30.09.10.

В усталой Вселенной, затёртой до дыр,
где люди блуждают в пустыне -
в объятиях наших рождается мир,
и всё совершается ныне.
Жизнь – вечная новость. Дыши – кто живой,
живи, обнимая живое,
дряхлеющий мир обновляя собой,
рискуя своей головою.
Разумны машины. Безумна звезда –
ведь светит, себя же сжигая!
Сгорит. Но останется свет – навсегда,
как весть, бесконечно благая.
Смерть – это свобода (её Абсолют!)
Жизнь - дар – (возвращаем обратно!)
Всё врут логарифмы! А рифмы – не врут,
хоть что говорят – не понятно.
Но всё же попробуем толком прочесть –
покуда золою не станем.
Ведь если на свете хоть что-нибудь есть,
- есть лишь в напряжении крайнем.
В предельном усилии (выдох и вдох,
и неутолимость объятий…)
А если покажется: мир этот плох,
не мы ли в том – всех виноватей?
В усталой Вселенной, затёртой до дыр,
где люди блуждают в пустыне -
в объятиях наших рождается мир,
и всё совершается - ныне.
Всё – ныне, сейчас, в этот час, в этот миг
рождаешь, а, может быть, губишь.
Гляди: мирозданья ликующий лик!
Ты видишь его – если любишь.
4.09.10.

Солнце после дождя. Солнце после дождя.
Счастье – оно не сразу. Но всё же – чуть погодя.
Может, за тёмными тучами скрылась твоя душа –
всё же к чему-то лучшему прислушивается, не дыша,
всё же на что-то надеется, верит (во что – бог весть).
Знает, должно быть, истину: солнце на свете – есть!
Солнце после дождя – это природы закон,
или каприз погоды, случай, прекрасный сон?
Если б не эти сны, если б не луч случайный,
пасмурной жизнь была бы, скучною и печальной.
Хмурая хмарь разойдётся, схлынут унынье и страх,
свет из глубин пробьётся и засияет в глазах.
Это – закон природы? Мир – изначально хорош?
Чудо – дитя свободы, приходит, когда не ждёшь.
Чудо – бога причуда, дар тому, кто готов
жизнью своей ответить на любой из его даров.
Солнце после дождя. Солнце после дождя.
Счастье – оно не сразу. Но всё же – чуть погодя.
3. 09.10.
см. эти стихи на сайте Авророполис
http://avroropolis.od.ua/reyderman/3.htm

Рецензия на концерт Елены Камбуровой

                                 Наша певческая мощь

Так называется стихотворение замечательного американского поэта Роберта Фроста – о певчих птицах, возвращающихся весной в родные места, и готовых наполнить истосковавшийся  воздух своими трелями. Так мне хочется  назвать и статью о Елене Камбуровой. Она – «наша певческая мощь». Есть замечательные эстрадные певцы, но они – другого рода. А она – не просто поёт, но преображает наши души поэзией. В одном ряду – Пушкин. Мандельштам, Высоцкий. Время – не поэтическое? Но, как сказал один из поэтов, «времена не выбирают, в них живут и умирают». И, для тех, кто изголодался, истомлён духовной жаждой - ещё нужней  поэтическое слово, усиленное её удивительным голосом, пластикой, жестом…

Она приезжает в Одессу раз  в полтора-два года.   У неё  своя публика. Чем она покоряет? Конечно, поразительным многообразием  - стилевым, жанровым, эмоциональным.   Она раскачивает нас на  своего рода качелях: вверх - вниз!  Так и голос её вибрирует – от самых низких нот – до предельно высоких, устремленных куда-то в  лазурную высь, как в песне  Веры Матвеевой.  Взлетаешь – душа замирает, дыхание останавливается: так много надежд, таким недосягаемым кажется то, о чём мечтаем, так страшна высота…   Собственно, и качели люди придумали потому, что не умеют летать, но  способны,  раскачиваясь, хоть на мгновение испытать чувство полёта.  Она часто предваряет свои песни несколькими фразами, отточенными до афоризма, чьими-то цитатами, и в ходе концерта произносит слова: Закон полёта!   Заметим: закон!  

Это закон всякой духовной жизни (а ведь в мире, где слишком много всяких красивых и удобных вещей -  духовное сегодня в самом большом дефиците):   душа, не способная взлететь,   не заслуживает своего имени.  Впрочем, в песнях Камбуровой есть  ещё один постоянный образ – цирковой артист, канатоходец!   Вот песня гимнастки, одна из самых ранних в  её репертуаре, (ведь один из множества ликов юной Камбуровой – циркачка, исполняющая отчаянно смелый  трюк). А вот и знаменитая песня Высоцкого, в которой герой идёт по канату «без страховки», ежеминутно рискуя упасть. С этой высоты люди иногда кажутся лилипутами. Но если они задрали головы вверх – это значит, что может быть, они растут.  Песня и о ней самой, Камбуровой. И предыдущую рецензию я так и назвал «Посмотрите, вот он без страховки идёт».  Сюжет песни известен: герой разбивается насмерть, но его сменяет другой, которому тоже осталось пройти «четыре четверти пути». В этом всё дело – в эстафете, в том, что людей всё равно продолжает манить головокружительная высота. Потому что без неё - нельзя.  Она – основа духа.

На эти высоты не устаёт нас  звать Камбурова. Хотя иногда и кажется, что этот романтически-высокий призыв увязает и глохнет в плотном и бескислородном воздухе эпохи - как в вате. Разбудить    дремлющую душу, дать ей кислород сильных и чистых чувств!  Вот французская песенка начала 20 века – о смехе. Как  выразительно – на разные лады - она смеётся!  И вдруг всё обрывается –  звучит несколько печальных нот, и вдруг вспоминается строка Блока «мелодией одной звучит печаль и радость…»  А вот плач – песня на стихи польского поэта Леопольда Стаффа.  Контрастные эмоциональные состояния.  

В странное время мы живём! Создали совершенно замечательную техническую цивилизацию. И в этой искусственной техносреде – становимся  и сами всё более искусственными существами. Всё большей редкостью становятся искренность, душевная открытость,  страсть,  пафос, не говоря уже о нравственной убеждённости.   И поэтому мне понятно, почему она обращается к теме детства.   Небольшой цикл, начинающийся песней на стихи Осипа Мандельштама – я слышал впервые.  Стихи знал наизусть – но как крупно, как выпукло вдруг прозвучало повторённое дважды: «Только детские   книги читать»! А потом вступает тема детей в гетто – использована книга чешского писателя Людвига Ашкенази «Чёрная шкатулка»,  дети учат еврейскую азбуку – перед тем, как отправиться в печь. И музыка – потрясающая – из фильма «Список Шиндлера».  А затем – хрестоматийные цитаты из Сэлинджера, скончавшегося буквально на днях, - о детях, которые бегут к пропасти, и нужно спасать их, ловить! И в заключение – песня Жака Бреля. Дети рождаются голыми, и души их детские – голые, они ещё не успели одеться в одежды нашего привычного лицемерия,  они ещё не утратили искренность и чистоту. Если детей убивают – это преступление. Но когда убивают в людях детство, когда во имя развития интеллекта  совершают какую-то операцию на душе, вырезая нечто «лишнее» -  это преступлением не считается. Слава богу,  дети, и очень юные люди – максималисты. И – поэты! Не сегодняшние, конечно. А те, кто поэты по самой своей сути.  

И поэтому стержнем сегодняшней программы Камбуровой – становятся песни Владимира Высоцкого. Прежде – преобладал Окуджава с его мягкостью,  нежностью души. Высоцкий – жёсткий. Как надрывался он, атакуя, пробиваясь в уши, оглохшие от «позднего застоя»!  Сегодня эти песни – ещё нужней. Высоцкого   Камбурова исполняет по-своему – и так, как будто это она сама их сочинила. То есть конгениально. Кстати сказать, так же исполняет она и француза Жака Бреля, - и мы без перевода понимаем, что это «французский Высоцкий». Что в его песнях такая же высокая температура, - температура плавления обыденности и преображения жизни в тигле переживания.  

И первое, и второе отделение своего концерта Камбурова завершает песнями Высоцкого.  Но перед финалом – звучит песня на стихи Даниила Хармса. Основоположника литературы абсурда. «А дни летят»... «А дни летят, как ласточки»... «А дни летят, как тумбочки»... «А дни летят, как рюмочки»…   На фоне тумбочек – и привычные рюмочки начинают попахивать повседневным абсурдом.  Как страшно, на самом деле, что дни – летят, улетают безвозвратно, без смысла. Смысл жизни – не может быть добыт человеком, который всецело подчинился инерции повседневности.    Ибо в повседневности подлинные ценности бытия замаскированы, да и вокруг тебя лица ли, маски? Да и подлинно ли твоё собственное лицо? Об этом – в песне Высоцкого о масках, -  являющейся, в некотором роде, идейной кульминацией концертной программы.

«И в мире нет таких высот, что взять нельзя» - поёт в финале Камбурова. И уходит за кулисы. Жирная оптимистическая точка. Мы неистово аплодируем. Но в сознании всё же -  тревожная мысль: а интересуют ли нас ещё высоты?    

                         Илья Рейдерман

от юношеского романтизма к взрослой духовности

Юношеский романтизм можно понять как попытку личностного истолкования духовных ценностей и выламывание из «традиции», как она предлагается семьёй и социумом. Я бы определил романтизм как стадию «куколки». Либо человек, взрослея, превращается в личность, делая поправку на действительность с её реалиями, но не предавая идеальных ценностей. То есть превращается в «бабочку», в духовное существо. Либо превращается в обывателя. То есть – в отличие от биологии – ты можешь вернуться назад, снова стать «гусеницей». Но пережив романтизм - ты будешь в глубине души всегда неудовлетворенной гусеницей. Ты не забудешь тайную жажду несбывшегося полёта.

Ценность романтизма – в том, что можно перейти во взрослую жизнь, сохранив «высоту духа», «жажду неба». Почему-то эта «высота» - вещь очень важная. Мы же не зря говорим о «высокой культуре». Речь о высоте идеала – в принципе недостижимой, но необходимой, как ориентир, как то, к чему (безуспешно?) стремится дух. И массовая культура, и философия постмодерна – отвергают «стремление к недостижимым высотам». С позиции практика-реалиста отвергается идеализм романтика. Но одновременно отвергается и идеальная основа «высокой культуры».

Романтизм – это инициация человека культурой. В юности человек порой ещё может с доверием отнестись к идеалам культуры, к самой идее «высоты», «неба», полёта… А дальше всё дело в том, что он сделает: будет ли «верующим», делающим какие-то личные шаги к реализации идеалов, или будет жить в прекраснодушном мире идеального, до поры укрываясь от реалий действительности. Массовая же культура – с её «удешевлённым романтизмом» - не только не требует веры в идеальное, но и способна отбить всякую веру. То есть она, на деле, препятствует возникновению подлинного романтизма.

На место ценностей традиционных (коллективных), на место ценностей «всеобщих» (массовых) – должны стать ценности личные, экзистенциальные. В таком случае романтическая форма духа может рассматриваться как переходная, потенциально ведущая к зрелым формам личностной духовности. Я бы даже сказал, что это и переход от «душевности» к духовности. Но это самый трудный, самый решающий в твоей жизни переход, который совершается в юности. И тут возникает множество искушений, множество путей, ведущих в никуда, в тупики, в искусственные «райские сады». Тут и восточные учения, и эзотерика всех мастей, и религиозные секты, - словом, любые формы коллективной веры, позволяющие тебе сохранить своё романтическое прекраснодушие, уберегая его от действительных испытаний, изолировавшись в обществе единомышленников или в одиноких медитациях… Даже если признать всё это как законные формы поиска духовной истины, остаётся главная претензия: ты в лоне этих учений культивируешь «душевность», но так и не обретаешь личностную духовность, не совершаешь решающего шага на пути к личности. Я уже не говорю о молодёжных субкультурах, об увлечении ролевыми и компьютерными играми. Может быть, всем этим и нужно «переболеть» - но вопрос в том, как сквозь это пройти, как выйти за пределы всего этого, на простор свободного развития личности! Ибо во всём этом можно «застрять» и потеряться. Потеряться ничуть не хуже, чем теряется, теряет себя человек, с головой погрузившийся во «взрослую суету» практического жизнеустройства, то есть антиромантик, обыватель.

С моей точки зрения, самая большая опасность, которая возможна для человека, находящегося на уровне «душевности» - одержимость. Есть одержимость фанатика, идеолога, сектанта. Но я бы предпочёл рассматривать понятие одержимости предельно широко. Можно быть одержимым своими чувствами, которые хочется изжить, бросаясь из одной ситуации в другую, - это и поиск любви, ведущий, увы, всего лишь к случайным связям, и богемное поведение. Можно быть одержимым некоей мыслью, «идеей фикс», проповедуя своё «единственно верное учение», строя модели Вселенной, модели будущего, демонстрируя так называемую «философскую интоксикацию». Примеров этому в интернете – тьма! Можно быть одержимым самим собой, своим эго, безумной жаждой самоутверждения, и этот воинствующий индивидуализм, порождая всевозможные комплексы, изрядно портит жизнь и окружающим, и его носителю. Я здесь перечислил, в сущности, незрелые формы духовности, и все они так и иначе упираются в не преодолённый индивидуализм. На уровне душевности человек так и застревает в себе – и лишь на духовном уровне он открывает действительное существование Другого. В этом смысле подлинная любовь (увы, редкая!) – есть явление духа.

И в заключение этого фрагмента я не могу не вернуться к мысли о романтизме как «инициации» человека культурой. Подлинный романтизм как устремлённость к высокому - сопрягается с переживанием своей непохожести на других, своего одиночества. В этом одиночестве человек ищет себе духовную опору в мире культуры, в мире созвучных его душе книг. И это первый шаг на пути к личности.

Важно, какие книги человек прочтёт, как пойдёт его духовная эволюция. Можно ведь вместо книг – застрять в фильмах, и даже если это хорошее кино – почему-то это не совсем то, что нужно Недостаточно «питательно» что ли? Можно смотреть японские «анимэ». Можно слушать музыку. Пусть даже хорошую. Включается ли при этом личность, формируется ли личностная ответственность хотя бы за самого себя, за то, кто ты и каков в этом мире? Или же это потребление неких «духовных яств», поощряющее твою полную безответственность?

Я слежу за духовными поисками одной своей ученицы. Вот она читает тексты суфиев и Ошо, книги Р. Баха. Рассказывает притчи, говорит иной раз достаточно мудрые вещи. Но вся эта «мудрость Востока» - годится человеку Запада только пока он не стал на личностный развития. Пока она может его увести к чему-то безличному, сверхличному, трансперсональному, к Просветлению, Космическому Разуму и т.п. К существующему вне времени, вне Истории. И вот от этих текстов – она переходит к другим. Читает Ремарка – и примеряет на себя реальную трагедию людей в фашистском концлагере. Берёт книгу стихов юных советских поэтов, павших в Отечественной войне – и её обжигает искренность и сила чувств этих людей, которые за строки расплатились сполна, собственной кровью. Юный человек, который нашей сегодняшней массовой цивилизацией выброшен из истории в неисторическое, сиюминутное «сегодня и сейчас» - благодаря культуре входит в историю. А потом она берёт томик воспоминаний Надежды Мандельштам – с приложением стихов поэта – и ей открывается духовная подоплёка времени. Вот высота духа, - которая не дана «бесплатно» (помедитируй – и испытай просветление!), а отвоёвана у хищного времени, у «века-волкодава». Вот высоты культуры, – которые не существуют сами по себе, без нас, без нашего участия и наследования. Что стихи Мандельштама – если их никто не прочтёт и не поймёт? Они живут, если есть эта девочка. Мы вместе с нею – заслоняем ладонями пламя свечи. А может быть, ещё проще: чувствуем тепло дыханья, вроде бы давно исчезнувшего, которое, благодаря чуду поэзии, легло на стекло вечности.

Переписка с Дмитрием Быковым и Борисом Херсонским.

Дмитрий Быков.
Что именно "так"? Статья поражает обидчивым, мелочным провинциализмом, Одессе совершенно не свойственным. Разумеется, можно было бы использовать фестивальные площадки для консолидации "одесских литературных сил", но для этого совершенно необязательно приглашать литераторов из России. Неужели все эти насквозь демагогические заявления о "литературной луже" и тем паче о постмодернизме, к которому ни я, ни Галина, ни Петрушевская не имеем ни малейшего отношения, -- вызваны только тем, что Илью Исааковича Рейдермана не пригласили выступить? Тысяча извинений, ему никто не мешал это сделать: фестиваль предполагал открытые дискуссии, там были концертные площадки, где читали и высказывались все желающие. Понимаю, что творческий вечер г-на Рейдермана в программе фестиваля с лихвой снял бы все его претензии к "постмодернизму" и позволил назвать гоголевский фестиваль стопроцентно удачным, но неужели личное самолюбие настолько застит автору глаза -- и неужели стихи г-на Рейдермана так принципиально отличаются от стихов г-на Херсонского? Я читал в периодике обоих и никаких глобальных различий не усматриваю, хотя г-н Рейдерман несколько высокопарнее. Что означает слово "раскрученный" применительно ко мне? Что именно фельетонного усмотрел г-н Рейдерман в прочитанных мною стихах? Расслышал ли он хоть одно из них -- или писатель, публикующийся в газете, для него сразу перестает быть поэтом "в традиционном смысле"? Одесса никогда еще не позволяла считать себя провинцией и честно соответствовала статусу южной культурной столицы -- не хочу верить, что неучастие одного литератора в Гоголевском фестивале сразу низвело ее до провинциального статуса и наполнила сердца одесских писателей совершенно беспричинной завистью. Чем иным объяснить все эти странные претензии? Неужели г-жа Петрушевская, будучи известным прозаиком, не имеет морального права выступить на фестивале в качестве художницы и поэтессы? Почему мы обязаны оправдываться за то, что умеем чуть больше, нежели предполагает конкретное узкое амплуа? В общем, все это довольно странно. В признанный литературный центр Черноморья приехали в гости московские писатели -- и теперь их на этом основании упрекают в "мертвечине" и пристрастии к постмодерну, с которым они сами достаточно долго боролись (ни Костюков, ни глубоко религиозный поэт Веденяпин, ни поэт-традиционалист Галина не заслужили подобного упрека, а я бранил постмодернистов так, что, пожалуй, сегодня могу попенять себе за избыточную резкость -- они все-таки лучше национал-реваншистов). Теперь нас клеймят за то, что мы приняли приглашение Елены Некрасовой и посмели приехать в Одессу почитать свои стихи -- упрек столь же нелепый, как негодование в адрес труппы Большого театра, приехавшей на юг с "Лебединым озером": у нас тут есть свои танцоры! Танцуйте, господа, никто вам не мешает, но, право, не стоит демонстрировать свои комплексы столь откровенно.

Дмитрий! Обвинять обиженного в том, что он обижен – всё равно, что умирающего – в том, что он умирает. Отчего это ты умираешь – вот видишь, какой я живой, молодой и румяный? Кто тебе мешает быть таким же? В самом деле – ну кто мешает? Я и не скрываю, что мной руководила литературная злость. Та же, в сущности, благородная литературная злость, что и Мандельштамом в «Четвёртой прозе». Что прикажете делать, если ты знаешь себе цену (обязан знать – даже припёртый к стене) – а тебя в упор не видят? И так уже 50 лет? Если на тебя глядят стеклянными глазами оценщика из ломбарда? Не скрою, я – незваный - явился на фестиваль, твердя строку любимого поэта: «Держу пари, что я ещё не умер!» Но, кажется, этого, (пока ещё бесспорного) для меня факта – никто не заметил. Евгений Голубовский, местная литературная шишка на нашем почти ровном месте - сразу же после окончания вашего чтения ринулся к Вам – а со мной даже не соизволил поздороваться. Мария Галина – юношеские стихи которой я когда-то встретил с восторгом, временно будучи руководителем литобъединения, в котором она состояла, – играет неблагодарную роль моего Сальери, и в московских изданиях регулярно цитирует шутливые строки из одного моего стихотворения (дескать, стоит ли к этому автору всерьёз относиться).
Ну да бог с ними! Как вы понимаете, не на вас обида (лично мне вы даже симпатичны) – а на хозяев и оценщиков литературных ломбардов всех уровней. Что же касается лично вас, то вы, как мне кажется, лукавите, говоря: «танцуйте, господа, никто вам не мешает». Танцевать, конечно, не мешают, да вот на танцплощадку – не пускают! Танцы за оградой. Или – за сценой. Вот я и высказался, озвучив претензии не только собственные, но и своих собратьев по перу. Лукавите вы, и говоря о жанре того танцевального действа, которое вы привезли из столицы. Увы, это далеко не «Лебединое озеро»! Совсем иной жанр! Скажем мягко: не слишком классический и не во всём благородный. Вот об этом у меня и идёт спор! Перефразируя Синявского, скажу: у меня с вами стилистические разногласия! Лукавите, говоря, что ни Петрушевская, ни вы, с ней приехавшие, к постмодернизму не имеете никакого отношения. Да откройте книгу И.С. Скоропановой «Русский постмодернизм» (между прочим - учебное пособие для студентов филфака) – вы найдёте там и Петрушевскую, и Бродского. Правда, Херсонского, стипендиата фонда Бродского, я там не нашёл, да и Вас. А может, плохо искал? Впрочем, на кофейной гуще гадать не надо – Елена Некрасова, организатор фестиваля, когда-то дебютировала в Одессе как художник – и тогда это называлось трансавангардом. Потом это славное дело издевательства над всем «человеческим, слишком человеческим» продолжал Александр Ройтбурд, - пока можно было доить фонд Сороса – и я с ним (пожалуй, единственный!) воевал. Так вот – «кто обедает девушку, тот её и танцует». И поза невинности – в данном случае неуместна.
Что же касается вашего знакомства с моим творчеством – в это верится с трудом. Книги изданы мизерным тиражом, в интернете моих стихов очень немного (был сайт, но он каким-то таинственным образом исчез). Большинство стихов вообще не опубликовано. Впрочем, если захотите – могу поспособствовать. Но вряд ли вам понравится (эта мысль и остановила меня – когда я хотел подойти и подарить вам свою книгу – очень серьёзную и трудную). Вы «играете на понижение» - я «играю на повышение», не боясь показаться высокопарным. В свой черёд – готов поближе познакомиться с вашими стихами – ежели пришлёте в электронном варианте ту толстую книгу, из которой читали (потому что – не скрывайте – не столько за москвичей вы обиделись, сколько за то, что я назвал ваши стихи фельетонными). Готов даже аргументировать свои претензии – а то вы жаловались что у вас литературных противников почти не осталось. Ей богу, это может быть лихо и весело – я, хоть и привык отсиживаться в своём углу, неплохой литературный боец! И вообще - пора устроить весёлые похороны постмодернизма. И основать какой-нибудь Романтизм-3. Что совсем не похоже на «куртуазный маньеризм».

Борис Херсонский. Илья, ты конечно не выносишь Машу Галину, а она - замечательный поэт. Что до твоего покорного слуги, то я вообще не читал стихов на одесском фестивале, а провел психологический круглый стол и поехал себе во Львов, где уже, правда, читал стихи, представляя только самого себя, как и каждый из нас и вас. Никакая группа в литературе невозможно, муза не любит групповых усилий и насилий.

Борис! Я действительно не выношу Марию Гадину (извини, очепятка – Марию Галину). Она занимается неблагородным делом – выплыв и забравшись в лодку, бьёт веслом по голове другого утопающего. Ты обязан её защищать – вы с ней в одной лодке. Ежели бы ты не был в группе, ежели бы не ездил с группой, вообще не был бы включён в некую «обойму», то есть, прости меня, не тусовался, - не видать бы тебе сегодняшней известности, как своих ушей. Такова нынешняя литературная жизнь. У меня к тебе единственная претензия, как к «полпреду Одессы за рубежом» - давая интервью, выступая, не стесняйся говорить, что кроме тебя и твоих «одногруппников» в Одессе есть ещё кто-то. Хотя бы старейшие одесские поэты – твой друг Ефим Ярошевский, Илья Рейдерман, Игорь Павлов. Павлов был на закрытии фестиваля – и на него жалко было смотреть. Больной старик, который буквально никого не интересовал. Кроме Анны Божко и одной девочки, которая увидела вдруг живые глаза, и вцепилась в него, проявив то, в чём все мы так нуждаемся, но что хронически недополучаем: живую заинтересованность. Я хотел бы, чтобы ты понял, о чём идёт на самом деле спор. Фестиваль был похож на пир во время чумы. И поражала атмосфера нескрываемого презрения по отношению к тем, кто не был зван на пир. Это был «пир победителей». Победило некое стилевое направление, которое я условно называю постмодернизмом. Дело не в терминах. Остаётся призвать победителей хотя бы поиметь совесть и быть великодушнее по отношению к «побеждённым», оттеснённым куда-то на задний план, на периферию, вообще на обочину. Может быть, сравнение не слишком уместно – но Пушкин, представитель победившего стилевого течения, сумел сказать доброе слово о Боратынском с его тяжеловесностью, некоторой неуклюжестью, но несомненной глубиной. Он видел дальше. Он имел в виду Литературу как целое. Он был собирателем литературных сил. Мне в моём городе – трудно жить. Перефразируя Пастернака, скажу: «кто должен быть публике ведом, кто должен быть мёртв и хулим – известно у нас краеведам влиятельным только одним.» Твоё положение тебя обязывает. Ибо, как сказал нынче канувший в лету, хотя ещё живой кумир моего поколения, «талантам нужно помогать, бездарности – пробьются сами.»

Гоголевский литературный фестиваль

Такова литературная жизнь
Осенние купания в гоголевской луже
Субъективные заметки
Итак, в нашем городе произошло некое событие. Официально о нём сообщалось так: «с 8 по 11 сентября 2009 г. на базе Одесского Литературного музея проходит Первый Гоголевский Открытый Литературный Фестиваль. Фестиваль посвящен современному литературному процессу и призван стать ежегодным крупным событием в Одессе и в литературном мире».
Слова относительно «крупности события» - сочтём за невинную рекламу. Но обратим внимание на словечко «открытый». Это неправда! Перед нами типичное закрытое мероприятие, которое нужно исключительно тем, кто включён в список участников. Ещё два десятка лет назад стало ясно: прежней литературной жизни – больше нет. Кончилась. Есть лишь множество «тусовок» вокруг тех или иных журналов, есть некие замкнутые и самодостаточные «круги», в которые попасть можно лишь в силу личных связей, постоянно вращаясь на орбите, мелькая, Общее духовное пространство (а только в нём и может жить культура) рухнуло, и связано это было не только с распадом страны. Мы уже дожили до того, что выставки «продвинутых» художников - устраиваются для самих же художников, музыканты, далеко оторвавшиеся от простодушных слушателей, играют для музыкантов. А поэты – читают стихи в кругу поэтов. Культура – как недоброй памяти столовая самообслуживания. Ручейков да и просто луж, на которые разделилась культура – множество! Хвалите друг друга – глядишь, и вас похвалят, и вы можете прослыть гением некоей «тусовки зет». Collapse )
P.S. Относительно лужи, - ежели кто-то забыл - по словам Гоголя она была Миргороде. И символизировала она нашу вечную безалаберность – все обходят лужу или тонут в ней, но никто не возьмёт на себя труд её засыпать. Нынче лужа оказалась в Одессе. Мы все – в этой луже?